Референциал коммуникаций и интеллектуального производства

С.Н. Большаков (Санкт-Петербург)

В условиях становления информационного общества возрастает социальная потребность в своевременной и качественной информации, в знании, следовательно, в повышении уровня образования; информация приобретает глобальный характер; возрастают скорости сбора, обработки, хранения, передачи информации; увеличивается воздействие информации на развитие различных сфер общественной деятельности (экономика, политика, культура, медицина, наука и т. д.). Информация в современном обществе приобретает товарный статус, а наиболее распространенным видом деятельности становится интеллектуальный труд.

Информационно-коммуникативная система является специфическим структурным элементом общества и обладает рядом количественных и качественных характеристик, внутренними закономерностями развития и т.д.

Возрастание социальной роли информационно-коммуникативной системы в обществе, а именно: дифференциации взаимодействующих субъектов, а также форм и видов их взаимодействия; усложнении и многообразии социальных институтов и их функций; усилении значения “второй реальности”; виртуализации взаимодействия социальных субъектов; интенсификации процессов взаимодействия; возникновении нового социального неравенства – информационного; увеличении программирования и контроля за содержанием информационных потоков; возрастании напряженности, нестабильности, взрывоопасности современных социальных взаимоотношений в целом. При этом варьируются оценки участия государственной власти, частного сектора, крупного бизнеса и политики в управлении данными процессами, поэтому наибольшую сложность представляет анализ содержания, контекста, первоисточника информации, которые ведут к пониманию (или непониманию) и адекватной оценке происходящих изменений [Большаков С.Н. Информационно-коммуникационное пространство электорального процесса. СПб. Фак-т журналистики СПбГУ.2010. С. 28-36].

Происходящие в наши дни изменения в структуре и характере функционирования средств массовых коммуникаций (СМК) оказывают самое непосредственное воздействие на политику. Если в период становления индустриальных обществ СМК, по замечанию А. Тоффлера, выполняя функцию распространителей стандартизированных образов, с помощью которых сплачивались нации и унифицировалась система централизованного управления, сами напоминали огромные фабрики, штампующие идентичные сообщения для миллионов мозгов, то для современной эпохи являются более характерными совсем другие тенденции [Тоффлер Э. Третья волна. – М., 2004. – С. 35-48].
Современная коммуникация является одним из социально обусловленных видов политического процесса. Информационные потоки, в рамках которых происходит потребление разнообразных сообщений по поводу публичной власти и обмен ими, структурируют участников политического процесса как важнейших игроков на политическом поле. В результате субъекты политики выступают в процессе политической коммуникации в виде различных компонентов этого процесса: коммуникаторов, коммуникантов и реципиентов [Маркарян В.Р. Влияние средств массовой коммуникации на электоральное поведение граждан в современной России. Автореферат на соискание ученой степени к.полит.н. М. 2006. с.10-14].

Коммуникация является важнейшим элементом осуществления власти в обществе. Основываясь на исследованиях зарубежных и отечественных авторов (К. Дойч, Р.-Ж. Шварценберг, Л. Пай, М.Ю. Гончаров, В.П. Пугачев, А.И. Соловьев и др.), отмечается, что важнейшей стороной политико-коммуникационных процессов является передача, перемещение, оборот семантически значимой в политическом контексте информации [Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. – М., 1992;  Pye L. Political Communication // The Blackwell Encyclopaedia Political Institutions. – New York, 1987;  Политические коммуникации. Под ред. Соловьева А.И. – М., 2004].

Спецификой интеллектуального (информационного) производства является продуцирование и кодификация многообразных видов знания (религиозного, морального, научного, эстетического и т.п.). Информационное пространство, как и иные социальные «подпространства» (экономическое, политическое и прочие), структурно можно представить как бы в двух измерениях: в виде объективных структур распределения различного рода ресурсов («капиталов») и возникших в связи с этим институтов (церковь, образование, наука, искусство и т. п.) и субъективных (схемы мышления и поведения социальных агентов). Поле интеллектуальных практик, тем самым, вписывается одновременно в объективные пространственные структуры и субъективные, находящиеся в отношениях сложной и противоречивой взаимозависимости. Из этого следует, что объективированный информационный капитал как в идеальной, так и в вещественной форме всегда является продуктом и предметом символической борьбы, так как все участники интеллектуального производства осознанно или бессознательно стремятся к признанию и легитимации своей позиции. Конечно, эта борьба отличается спецификой по сравнению с символической борьбой в политическом и экономическом пространстве, это особенно очевидно в условиях автономизации и специализации интеллектуального производства в Новое время. Начиная с XIX столетия, получают устойчивое распространение представления о том, что «можно прожить жизнь, повышая культуру, культивируя ее ради нее самой» или «используя ее как некого рода ящичек для разных мелочей, почти неиссякаемый» (П.Бурдье). Подобные модели (образы) информационно-культурной автономии достаточно иллюзорны, так как являются следствием временного вынесения за скобки многообразных отношений, связывающих культурные практики с иными социальными полями [Бурдье П. Начала... С. 50–51; Он же. Рынок символической продукции // Вопросы социологии. 1994. № 5.  С. 60]. Дело, конечно, не только в том, что исторически концентрация экономического, политического, юридического и иного капитала идет в тесной связи с концентрацией информационного капитала, а интеллектуальная продукция включена в поле рыночных отношений и может целенаправленно поставляться для использования господствующими экономическими и политическими группами в целях доминирования. И даже не в очевидных примерах стремления интеллектуальных сообществ (научных школ, художественных направлений, религиозных конфессий и т.п.) заручиться политическим капиталом во время борьбы за приобретение доминирующей позиции в информационном пространстве (хождение во власть или «революционные притязания на выражение всеобщих интересов»). Вместе с тем, нельзя отождествлять позицию П.Бурдье в трактовке логики развития политического поля и легитимации, сводящейся к установлению государственной монополии физического и символического насилия. Представляется, что такие акценты в известной мере затеняют эвристический потенциал его же собственных методологических посылок. Поэтому, отталкиваясь в целом от его методологических интенций, можно полагать, что коммуникативная концепция власти других исследователей (на что уже обращалось внимание в предшествующей главе) комплементарней раскрывает характер взаимосвязи социальных, культурных и политических процессов.

Представляется, что определяющей является та специфическая роль, которую начинают играть информационные практики при усложнении (дифференциации) социальных связей. С ростом дифференциации социального мира возрастает значимость информационных практик по производству и внушению смысла. В таком обществе вмешательство одного действующего лица, «помноженное» на ограниченность благ, всегда является проблемой для других, именно эта ситуация, по мнению немецкого исследователя символических коммуникаций Н.Лумана, вызывает необходимость в коммуникативных средствах, переводящих селекцию действий одного партнера в сопереживание другого и делающих для него более приемлемым поведение других. За интересами «предписывания» всегда следуют интересы категоризации. В горизонте подобной необходимости разрешение этой ситуации неизбежно ведет к оформлению «специфического генерализированного» средства властных коммуникаций. При этом следует отличать это «генерализированное средство» (Н.Луман для его обозначения использует также термин «медийный код власти») и процесс властных коммуникаций. Этот медийный код обладает принуждающим влиянием на всех участников властного взаимодействия. Именно поэтому для немецкого исследователя власть «есть» управляемая кодом коммуникация, которую нельзя адекватно объяснить, приписывая ответственность за все происходящее одной стороне. Медийный код власти, как генерализация символов, освобождает процесс принятия решений от ситуативности, обеспечивая возможность некой преемственности и комплиментарности ожиданий [Завершинский К.Ф . Когнитивные структуры  политической  культуры  // ПОЛИС.,  М. 2002..№ 3.  С..19-30]. Код определяет некие границы власти, не детерминируя содержание конкретных властных желаний и распоряжений политических акторов. По мнению Н.Лумана, наличие такого кода и взаимосвязанных с ним более частных, обусловило истоки и достижения цивилизационной динамики [Луман Н. Власть... С. 26–30, 60.; П.Бурдье, используя термины – «методы объективации человеческих представлений», «стиль легитимной перцепции» (см., напр.: Социальное пространство и генезис «классов» // Вопросы социологии. Т. 1. № 1. 1992. С. 22)
8].

На эти же аспекты символической коммуникации обращает внимание и П.Бурдье, ссылаясь на отмеченный Соссюром «произвол лингвистического символа». Значение символических систем, полагает французский исследователь, заключается в установлении контролируемого консенсуса (придание словам единого смысла) посредством кодификации деятельности. Символический капитал – коды деятельности, обладающие различным потенциалом и находящиеся в сложных взаимоотношениях [Бурдье П. Начала... С. 123–128].

Именно появление «специализированных» производителей смысла становится исходной точкой в процессе возникновения специфической разновидности символического капитала – символических («медийных») кодов человеческого взаимодействия. Занимаясь прояснением неотчетливого, спутанного опыта восприятия природного и социального мира посредством создания многообразных, взаимодополняющих смысловых схем, «интеллектуалы» обеспечили предпосылки для их применения и объективации в социальном конструировании многообразных социальных практик: хозяйственных, военных, религиозных и т. д. (конечно, с той поправкой, что процесс символизации и усложнения технологий всегда тесно обусловлены). Дифференциация связей при дефиците распределяемых ресурсов стимулировала символизацию, но одновременно превратила символические ресурсы в особый ресурс эффективного ранжирования и конструирования социальных пространств. Поле культуры, как часть более обширного, информационного, – пространство символического производства, ядром которого выступают «медийные коды».

Таким образом, постструктурализм и современная социология символических коммуникаций, несмотря на их близость к установкам символической парадигмы, достаточно устоявшейся в социологии культуры со времен Э.Кассирера, существенно ее модифицируют. Речь в данном случае идет и о специфической трактовке процесса символизации и, соответственно, структуры символической продукции. Символическим капиталом «может быть любое свойство» (любой вид капитала: физический, экономический, научный), но при условии, если они воспринимаются агентами через особые категории восприятия – «генерализирующие», «медийные» коды, когнитивно-оценочные схемы, символические трансфигурации в терминах различных авторов [Фуко М.  отмечает, что культурные коды управляют культурными артефактами, обеспечивая социальный порядок в процессе сложной динамики официальных и практических регуляторов повседневного поведения (см., напр.: Слова и вещи. СПб., 1994. С. 33–35). На значимость исследования культурных кодов, воплощающихся в системе поведения и ценностей (системы табу, иерархий, типологий семиотических сообщений и т.п.), акцентирует внимание У.Эко (см.: Отсутствующая структура. СПб., 1998. С. 405–410)].

Эти коды реализуются в поведении всех участников взаимодействия как некий «естественный автоматизм», что, в свою очередь, свидетельствует о достигнутом коммуникативном «согласии». То есть речь идет не только о процессе означивания-символизации как практике идеальной объективации информационной продукции, а об особом ее качестве, которая в ходе процесса легитимации порождает медийные коды и, соответственно, легитимность социального порядка в том или ином социальном пространстве. Не всякий ряд символов является такого рода кодом, а только такой, который обладает потенциалом взаимосогласования многообразных символических схем и социальных практик и продуцирования этого процесса в дальнейшем. Вот почему представляется оправданным вывод, что медийные коды легитимации того или иного общества составляют ядро его культуры, а раскрытие особенностей динамики легитимации и делегитимации дает ключ к разгадке динамики всего культурного (символического универсума). «Символический капитал – это доверие», – подчеркивает П.Бурдье, – «это власть, представленная тем, кто получил достаточно признания, чтобы быть в состоянии внушать признание». Придание власти символической формы – предпосылка легитимации иных видов капитала. Символическое «культивирование» публичной власти, то есть возможность «конвертирования» многообразных ресурсов политического пространства в символический капитал – условие универсальности силовых отношений [Бурдье П. Начала... С. 204; Он же. Социология политики... С. 57; Он же. Практический смысл. СПб., С. 262]. Именно поэтому вполне «легитимно», что термин легитимация используется сторонниками символической природы социального порядка достаточно широко, применительно к практике использования символического капитала (медийных кодов) в любом сложноорганизованном социальном пространстве, нуждающемся в «согласованности» социальных интеракций.

Из этого следует второй принципиальный момент – проблема обеспечения согласованности во всем социальном универсуме неизбежно порождает существование «генерализирующего кода», определяющего поведение не только политических, но и иных социальных агентов и институтов.

Коммуникативные аспекты информационных связей показывают, что обмен сообщениями – это не безликий технический процесс, который может игнорировать особенности реципиентов как реальных участников политических отношений. На практике многие решения даже на вершинах государственной власти могут приниматься не в соответствии, а вопреки получаемой информации, под влиянием чувств политических руководителей. Поэтому полученная информация является лишь предпосылкой, но не фактором политических действий.

Первостепенное значение для политики имеют массовые информационно-коммуникационные процессы. На этом уровне организации информационных отношений, прежде всего, действуют политические агенты, специально подготовленные для взаимодействия с общественным мнением.