О некоторых пушкинских отсылках к публицистике и прозе Н.М. Карамзина

Л.А. Месеняшина (Челябинск)

Говоря о вкладе Н.М. Карамзина в русскую культуру, Ю.М. Лотман отмечает, что, кроме всего прочего, Н.М. Карамзин создал «еще две важнейшие фигуры в истории культуры: русского Читателя и русскую Читательницу» [Лотман, Ю.М. Сотворение Карамзина [Текст] / Ю.М. Лотман. – М.: Книга, 1987. С. 316]. Вместе с тем, когда мы обращаемся к такому хрестоматийному русскому чтению, как «Евгений Онегин», иногда становится заметно, что современному русскому читателю недостает именно «читательской квалификации». Речь идет прежде всего об умении видеть интертекстуальные связи романа. 

На важность роли «чужого слова» в романе «Евгений Онегин» указывали практически все исследователи пушкинского творчества. Ю.М.Лотман, давший подробную классификацию форм представления «чужой речи» в «Евгении Онегине», отмечает, со ссылкой на труды З.Г. Минц, Г. Левинтона и др., что «цитаты и реминисценции составляют один из основных структурообразующих элементов в самой ткани повествования романа в стихах Пушкина» [Лотман, Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин» [Текст] / Ю.М. Лотман //  Лотман, Ю.М. Пушкин. – Санкт-Петербург: Искусство-СПБ, 1995. С. 414]. Среди многообразных функций цитаты Ю.М. Лотман уделяет особое внимание т.н. «скрытым цитатам», выделение которых «достигается не путем графики и типографских знаков, а отождествлением некоторых мест текста «Онегина» с текстами, хранящимися в памяти читателей» [Там же]. Такие «скрытые цитаты», говоря  языком современной теории рекламы, осуществляют «сегментацию аудитории», с «многоступенчатой системой приближения читателя к тексту» [Там же]. И далее: «…Цитаты, актуализируя определенные внетекстовые связи, создают некоторый «образ аудитории» данного текста, что косвенно характеризует и самый текст» [Там же, с. 416]. Изобилие собственных имен (Ю.М.Лотман насчитывает их около 150) «поэтов, художников, деятелей культуры, политики, исторических персонажей, а также названий произведений искусства и имен литературных героев» (там же) превращает роман, в известном смысле, в светскую беседу об общих знакомых («Онегин – «добрый мой приятель»).
Особое внимание Ю.М. Лотман уделяет перекличке пушкинского романа с текстами Н.М. Карамзина, указывая, в частности, на то, что к коллизии «Мать Татьяны Лариной – «Грандисон» («гвардии сержант») – Дмитрий Ларин» ближайшей оказывается ситуация из «Рыцаря нашего времени» Н.М. Карамзина [Лотман, Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин» [Текст] / Ю.М. Лотман//  Лотман, Ю.М. Пушкин. – Санкт-Петербург: Искусство-СПБ, 1995. С. 391 – 762]. Тем более в этом контексте оказывается удивительным факт незамеченности исследователями еще одной «скрытой цитаты», точнее аллюзии в ХХХ строфе второй главы «Евгения Онегина». Под аллюзией, вслед за А.С. Евсеевым, будем понимать «отсылку к преждеизвестному, взятому в своей единичности факту (протосистеме), сопровождающуюся парадигматическим приращением метасистемы» (семиотической системы, содержащей репрезентант аллюзии) [Евсеев, А. С. Основы теории аллюзии [Текст]: автореф. дис. …канд. филол. наук: 10.02.01/ Евсеев Александр Сергеевич. – Москва, 1990. С. 3].

Напомним, что, характеризуя известный либерализм родителей Татьяны по отношению к кругу ее чтения, Пушкин мотивировал его, в частности, тем, что мать Татьяны «была сама от Ричардсона без ума». И далее следует хрестоматийное:

«Она любила Ричардсона Не потому, чтобы прочла, Не потому, чтоб Грандисона Она Ловласу предпочла…»
Сам А.С. Пушкин в примечании к этим строкам указывает: «Грандисон и Ловлас, герои двух славных романов» [Пушкин, А.С. Избранные сочинения  [Текст]: в 2 т. / А.С. Пушкин. – М.: Художественная литература, 1980. -  Т.2. С. 154]. В ставшем не менее хрестоматийным «Комментарии к роману «Евгений Онегин» Ю. М. Лотмана в примечаниях к этой строфе, в дополнение к указанному выше пушкинскому примечанию добавлено: «Первый – герой безукоризненной добродетели, второй – коварного, но обаятельного зла. Имена их сделались нарицательными» [Лотман, Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин» [Текст] / Ю.М. Лотман//  Лотман, Ю.М. Пушкин. – Санкт-Петербург: Искусство-СПБ, 1995. С. 605].

Скупость такого комментария была бы вполне оправданна, если бы можно было забыть о «сегментирующей роли» аллюзий в этом романе, Согласно классификации Ю.М. Лотмана, из числа тех читателей, кто  может «соотнести содержащуюся в пушкинском тексте цитату с определенным внешним текстом и извлечь смыслы, вытекающие из этого сопоставления» [Там же. С. 414], лишь самый узкий, дружеский кружок знает «домашнюю семантику» той или иной цитаты.

Для правильного понимания этого четверостишия современникам Пушкина вовсе не требовалось входить в самый узкий кружок. Достаточно было совпадать с ним по кругу чтения, а для этого достаточно было быть знакомым с текстами  «Ричардсона и Руссо», во-первых, и Н.М. Карамзина, во-вторых. Потому что всякий, для кого соблюдены эти условия, без труда заметит в данном четверостишии полемическое, но почти дословное цитирование фрагмента «Писем русского путешественника». Так, в письме, помеченном «Лондон, июля…1790» Н.М. Карамзин описывает некую девицу Дженни, служанку в комнатах, где остановился герой «Писем», успевшую  рассказать ему «тайную историю своего сердца»: «В восемь часов утра приносит она мне чай с сухарями и разговаривает со мною о Фильдинговых и Ричардсоновых романах. Вкус у нее странный: например, Ловелас кажется ей несравненно любезнее Грандисона»…. Таковы лондонские служанки!» [Карамзин, Н.М. Рыцарь нашего времени [Текст]: Поэзия, проза. Публицистика/ Н.М. Карамзин. – М. : Парад, 2007. С. 520].

На то, что перед нами не случайное совпадение, указывает и еще одно существенное обстоятельство. Напомним, что данному четверостишию у Пушкина предшествует строфа

«Ей [Татьяне] рано нравились романы;Они ей заменяли всё…».
Для наших современников эта характеристика означает лишь вполне похвальную любовь героини к чтению. Между тем, Пушкин подчеркивает, что это не любовь к чтению вообще, а именно к чтению романов, что не одно и то же. На то, что любовь  к чтению романов со стороны юной благородной девицы отнюдь не однозначно положительная характеристика, свидетельствует весьма характерный пассаж из статьи Н.М. Карамзина «О книжной торговле и любви к чтению в России» (1802 г.): «Напрасно думают, что романы могут быть вредны для сердца…» [Там же. С. 769], «Одним словом, хорошо, что наша публика и романы читает!» [Там же. С. 770]. Сама необходимость такого рода аргументации свидетельствует о наличии в общественном мнении прямо противоположного убеждения, и оно небезосновательно, если учесть тематику и сам язык европейских романов эпохи Просвещения. Ведь даже при самой горячей защите романов Н.М. Карамзин нигде не утверждает, что это чтение – самое подходящее именно для юных девиц, ибо «Просвещение» последних в некоторых сферах, по крайней мере в глазах русского общества того времени, граничило с прямым развращением. И то, что Пушкин называет очередной том романа, находящегося под подушкой у Татьяны, «тайным», не случайно.

Правда, Пушкин подчеркивает, что скрывать  «тайный том» именно  Татьяне-то и не было никакой надобности, поскольку ее отец, «простой и добрый барин», «книги почитал пустой игрушкой», а его жена, несмотря на все свои прежние претензии,  и в девичестве читала меньше английской служанки.

Таким образом, обнаружение карамзинских строчек, к которым отсылает нас ХХХ пушкинская строфа, добавляет новый яркий оттенок к пониманию этого романа в целом. Нам становится более понятен и образ «просвещенной русской барыни» вообще и отношение к нему автора в особенности. Новые краски в этом контексте получает и образ Татьяны. Если в такой семье вырастает Татьяна, то это действительно незаурядная личность. А с другой стороны,  именно в такой семье «просвещенная» (излишне просвещенная?) барышня может остаться «русской душою». Нам сразу становится ясно, что строки из ее письма: «Вообрази: я здесь одна…» не только романический штамп, но и суровая реальность, а само письмо – не только готовность следовать романическим прецедентам, но и отчаянный поступок, направленный на поиск близкой души ЗА пределами круга, очерченного заранее заданной схемой.

Итак, мы видим, что пушкинский роман – действительно целостная художественная система, каждый элемент ее «работает» на конечный замысел, интертекстуальность романа – важнейшая составляющая этой системы, и именно поэтому нельзя упускать из виду ни одной из интертекстуальных связей романа. Вместе с тем риск утраты понимания этих отношений возрастает по мере увеличения временного разрыва между автором и читателем, поэтому восстановление интертекстуальности романа Пушкина остается актуальной задачей.